Отец Нации привычно занял позицию перед рядком круглых и продолговатых микрофонов на высоких стойках. Надо признать, он выглядел чертовски эффектно: высоченный, статный, смотревшийся гораздо моложе своих шестидесяти с хвостиком, в белоснежном мундире с лентой высшей степени Почетного легиона через плечо, с целым созвездием орденов справа и слева, при сабле в золоченых ножнах, в высоченной фуражке, шитой золотом по тулье и околышу. Крупное тяжелое лицо — значительное, волевое, непроницаемо-властное. Ну вылитый Ньягата Теле, что тут еще сказать?
Генералиссимус поднял руку, и по толпе волнами покатилась тишина, достигшая наконец стоявших дальше всех.
Тогда он заговорил — веско, размеренно, внушительно, без малейшей жестикуляции, разве что после нескольких фраз повел рукой в сторону бело-голубого здания у себя за спиной.
И толпа снова взорвалась ликующими воплями. Мазур со своего места, парой ступенек пониже журналистов, прекрасно мог рассмотреть первые ряды — люди исходили восторгом совершенно искренне.
Мазур не понимал ни словечка здешнего языка, но, конечно, прекрасно знал, о чем речь.
Крытый плавательный бассейн, второй по величине в Африке. Не первый, но — второй, второй, второй! Лаврик рассказывал кое-что касаемо местной психологии. Собравшиеся голодранцы (или, в лучшем случае, люди с постоянными, но скромненькими доходами) совершенно искренне драли глотки, они были горды за страну и нацию. Наверняка ни один из них так никогда в бассейн и не попадет, нет у них таких денег, заведение класса люкс — но они неимоверно гордятся тем, что теперь и соседи, и обитающие подальше иностранцы будут говорить: «Слыхали? У этих-то теперь второй в Африке бассейн!» Прихотливые зигзаги мышления освободившихся от колониального гнета жителей суверенной державы — пусть держава даже по африканским меркам маловата.
Законная гордость Свободной Африки, ага. Ну, а то, что часики у Папы на запястье стоят наверняка малость побольше, чем совокупный годовой заработок всех теснящихся на усыпанной мусором равнине, — дело десятое, в этот миг всенародного ликования как-то даже и забытое, не имеющее отношения к законной гордости вольного народа…
Папа виртуозил голосом, как хороший пианист инструментом.
То поднимал речь до трагических высот, то понижал до пафосного полушепота, то говорил так, словно его вдруг осенило нешуточное озарение, то, как у него в обычае, определенно отпускал шуточку на простонародном диалекте, отчего толпа разражалась хохотом, словно их щекотали.
