Горничные, лакеи и прочие швейцары необходимы любой власти, особенно обученные стукачеству. Разве что горняшек попользуют в неразберихе и безвластии…»
К пальбе у ворот добавилась перестрелка слева, где, отсюда видно, меж домиками высоко поднялось колышущееся пламя — узел связи, конечно…
Вся Леонова шатия-братия уже собралась в полном составе, нетерпеливо топчась так, что это напоминало бег на месте.
— Ну что мы стоим? — крикнул Леон издали. — Сматываться пора!
— Я же говорил, — отрезал Мазур, подойдя ближе.
— Ждем Констана. — и добавил жестко: — Не вздумайте дергаться, старина, мои парни держат подступы к туннелю, и без меня никого не пропустят, так что…
Он был готов к любым сюрпризам, но Леон лишь проворчал:
— Не хватало еще сейчас меж собой… Ну, где он там? Может, хлопнули давно…
— Не так-то это просто, — сквозь зубы сказал Мазур. — Ага!
Со стороны Папиного дома показалась бегущая фигура. Лаврик держал на спине громадный узел, судя по тому, как он подпрыгивал, колотя по хребтине, довольно легкий, но чертовски громоздкий.
У ворот раздался оглушительный взрыв, грохот падения чего-то тяжелого, зарычали моторы, судя по звуку — не танки, а броневики: ага, начали зачистку…
Лаврик промчался мимо них, крикнув:
— Что стоите?
— Пошли! — распорядился Мазур.
В мешке у Лаврика что-то сухо постукивало. Мазур уже разглядел, что в качестве тары Самарин употребил то самое атласное покрывало с роскошного Папиного ложа. Интересно, весь кино- и фотоархив выгреб? С него станется…
Они столпились в небольшой комнатке, перед высокой металлической дверью.
Мазур сделал знак, не особенно и заботясь, кто его будет страховать, свои или импортные — растяп здесь нет… Потянул на себя тяжеленную дверь, отпрянул в сторону, готовый выхватить пистолет, видел краем глаза, как двое выдвинулись с трещотками наперевес. Посветил фонариком внутрь: никого, небольшая бетонированная площадка, от которой уходят вниз серые ступени. Заметил выключатель, нажал.
Туннель осветился — внушительное, добротное сооружение, забранное в бетон.
Люди вереницей пробегали мимо него, спускались вниз. Шедший последним Леон, с кривой улыбкой покосившись на Мазура, захлопнул дверь, принялся задвигать лязгающие засовы.
— Не до гуманизма, полковник, — бросил он, вращая стальной штурвальчик. — Про эту штуку никто почти не знает…
— Да мне плевать, — сказал Мазур чистую правду.
Им здесь больше нечего было делать.
