Потом их с Минхо препроводили в отдельные комнаты, наложили повязки на раны – по ощущениям Томаса, было очень больно, – дали поесть, попить и предоставили спальные места.
Наконец-то он остался один. Юноша лежал на самой мягкой подушке во всем Глэйде – и медленно погружался в сон, не переставая при этом думать о двух вещах. Во-первых, из головы не выходили слова, которые он прочитал на спинах обоих жуков-стукачей, – ЭТО ПОРОК. Они вновь и вновь возникали у него перед глазами.
И еще он думал о девушке.
Через несколько часов, показавшихся днями, в комнату вошел Чак и принялся тормошить Томаса.
Поначалу юноша никак не мог понять, что происходит, но когда рассмотрел, кто его разбудил, недовольно застонал.
– Дай поспать, шанк.
– Я решил, что тебе захочется узнать…
Томас потер глаза и зевнул.
– Что узнать? – Он уставился на Чака, не понимая, отчего тот так довольно улыбается.
– Он жив, – сказал мальчик. – С Алби все в порядке – сыворотка подействовала.
Сон как рукой сняло. С души словно камень свалился: Томас и сам поразился тому, насколько рад был услышать добрую весть.
Впрочем, радость была омрачена уже следующей фразой Чака.
– Он как раз входит в Метаморфозу.
Словно в подтверждение его слов из дальней комнаты раздался душераздирающий вопль.
Глава двадцать третья
Алби не выходил у Томаса из головы. То, что они спасли ему жизнь и вернули из ночного Лабиринта, казалось невероятной победой. Но стоила ли она таких мучений? Сейчас бедняга испытывал жуткие страдания и проходил через то же самое, что и совсем недавно Бен.
А если спасенный превратится в такого же сумасшедшего? В голове Томаса навязчиво роились тревожные мысли.
На Глэйд опускались сумерки."
"Томас больше не мог выносить нечеловеческие вопли Алби прямо у себя под боком, поэтому упросил медаков отпустить его из Хомстеда как есть – не отдохнувшего, всего в ушибах и бинтах. Впрочем, от стенаний вожака глэйдеров невозможно было скрыться – тот продолжал оглашать округу истошными криками. Томасу очень хотелось взглянуть на человека, ради которого он рисковал собственной жизнью, но Ньют решительно отверг просьбу.
«Тебе станет только хуже». Он был непреклонен. Да и Томас был слишком слаб, чтобы вступать в словесную перепалку – проспав несколько часов, юноша по-прежнему чувствовал себя невероятно разбитым.
О том, чтобы заняться чем-то полезным, не могло быть и речи, поэтому остаток дня Томас провел, сидя на лавке неподалеку от Могильника и предаваясь отчаянию.
