— Это было… ужасно видеть все это, написанное ее почерком, — сказала она тихим голосом. — Зная, что она собиралась сделать… Но, как я уже сказала, если ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, что она говорила о тебе, я могу, и тогда я выполню ее просьбу — более или менее.
— Я почти уверен, что знаю, — сказал Страйк. — Она сказала, что если бы я взял трубку, то все было бы по-другому. Что после всей той боли и издевательств, которые я ей причинил, она все равно меня любит. Она знает, что у меня сейчас роман с моим партнером-детективом, который начался через несколько дней после того, как я ушел от нее, что доказывает, как мало я ценил наши отношения.
Что я влюбился в Робин, потому что она покладистая, не терпящая возражений и героически преклоняющаяся передо мной, чего и добиваются такие мужчины, как я, в то время как Шарлотта противостояла мне, что и было корнем всех наших проблем. Когда-нибудь мне надоест Робин, и я пойму, что потерял, но будет уже поздно, потому что я причинил Шарлотте такую боль, что она рассталась с жизнью.
По выражению лица Амелии он понял, насколько точно он угадал содержание записки Шарлотты.
— Это был не только ты, — сказала Амелия, теперь с более мягким и печальным выражением лица, чем он когда-либо видел на ее лице. — Она обвиняла всех. Всех. И только одна строчка о Джеймсе и Мэри: “Покажи им это, когда они станут достаточно взрослыми, чтобы понять” …Это главная причина, по которой я сожгла ее, я не могла… не могла позволить…
— Ты поступила правильно.
— Руарид так не думает, — жалобно сказала Амелия.
Страйк лишь смутно помнил ее мужа типа Николаса Делоне, но бывшего представителем конной гвардии. — Он сказал, что она хотела сохранить ее, и я обязана…
— Она была под воздействием алкоголя и наркотиков, когда писала это письмо, а у тебя есть долг перед живыми, — сказал Страйк. — Прежде всего, перед ее детьми. В свои лучшие моменты — а они у нее были, как мы оба знаем, — она всегда сожалела о том, что делала под кайфом или в гневе. Если что-то останется за кадром, она поймет, что ей не следовало бы писать то, что она написала.
Официант вернулся, чтобы принять заказ на еду. Страйк сомневался, что Амелия хотела есть больше, чем он, но, согласно общественным традициям, они оба заказали по одному блюду. Когда они снова остались одни, Амелия сказала:
— Она всегда была такой… несчастной.
— Да, — сказал Страйк. Я знаю.
— Но она никогда не стала… В ней была… тьма.
— Да, — сказал Страйк, — и она была влюблена в это.
