— Я думал, ты на Фрэнке-2?
— Да, это так, — вздохнул Барклай. — А это значит, что я буду часами наблюдать, как он наблюдает за Майо. Если они собираются что-то предпринять, я бы хотел, чтобы они, черт возьми, поторопились.
— Ты хочешь, чтобы нашего клиента похитили, не так ли?
— Ты знаешь, что я имею ввиду. Это может продолжаться месяцами.
— У меня такое чувство, что скоро будет жарко.
Барклай ушел. Страйк с удовольствием услышал, как он проходит мимо Литтлджона в дверях: он с нетерпением ждал этого момента.
— Доброе утро, — сказал Литтлджон, появляясь в дверном проеме, который только что освободил Барклай.
Его короткие волосы с проседью были как всегда аккуратны, а усталые глаза были устремлены на Страйка. — Могу я выпить кофе перед…?
— Нет, — сказал Страйк. — Проходи, садись и закрой дверь.
Литтлджон моргнул, но сделал то, что ему было приказано. С настороженным видом он подошел к креслу Робин за столом партнеров и сел.
— Поясни, пожалуйста, что это такое? — спросил Страйк, положив телефон на стол лицевой стороной вверх, на котором была открыта сделанная накануне фотография Литтлджона и Паттерсона возле офиса последнего в Мэрилебоне.
Последовавшее молчание длилось почти две минуты. Страйк, который про себя размышлял, собирается ли Литтлджон сказать “я только что столкнулся с ним” или “О’кей, честный полицейский”, позволил тишине беспрепятственно распространиться по комнате. Наконец субподрядчик издал звук, нечто среднее между ворчанием и вздохом. Затем, чего Страйк никак не ожидал, он заплакал.
Если бы Страйка недавно попросили расставить всех, кого он видел плачущими в последнее время, по степени сочувствия к их беде, он, не задумываясь, отдал бы Бижу последнее место. Однако теперь он понял, что есть категория плакс, которых он презирает даже больше, чем женщин, играющих в коварную игру, которая обернулась против нее самой: человек, который сделал все возможное, чтобы разрушить чужой бизнес, уничтожить репутацию этого человека, сорвать расследование о преследовании женщины, вызвать у этой женщины дополнительный страх и тревогу, и все это он, предположительно, сделал за деньги, а теперь, похоже, ждет жалости за то, что его раскусили.
Испытывая искушение дать этому человеку то, что Страйк счел бы подходящим поводом для слез, он рассудил, что из того, что, по его мнению, было попыткой Литтлджона выразить раскаяние, можно извлечь выгоду. Поэтому Страйк никак не прокомментировал рыдания Литтлджона, но подождал, что будет дальше.
