Вот и хочу раз и навсегда объяснить проклятущему, что дом это уже мой, не его, а у него, поди, есть что-то своё, там, где ему быть полагается, и нечего тут ходить да пугать.
— А как он умер, что случилось? — нужно же знать детали, тем более, Матрёна Савельевна говорила — паршиво помер.
— Меня тогда тут ещё не было, я как раз через неделю приехал, — начал Курочкин. — Говорят, выпить был не дурак, и случалось, что пил с кем попало, не разбирая и не разбираясь. И вроде как зазвал к себе из трактира двоих пришлых, откуда те взялись — никто не знал, но свидетели были, как сначала пили втроём, а потом так же втроём, пошатываясь, к нему и побрели.
И никто не знает, что там случилось, но наутро Петруха из дома не вышел, и соседка его, Клавдия, забеспокоилась — а чего это он не выходит, снег с крыльца не метёт, печь не топит, и ничего другого, что положено, не делает? Она к нему и заглянула, и с визгом наружу вылетела, всю улицу перебудоражила. Соседи собрались да зашли, и видят — стол стоит, на столе графин да стопки, закуска какая-то немудрёная, трое сидят за тем столом и ни один не дышит, и печь остыла уже.
Перепугались, завопили да разбежались, звать батюшку да Кондрата Никанорыча, он тут у нас староста. А как те зашли, то и оказалось, что собутыльников-то Петрухиных след простыл, хоть до того сидели холодные и не дышали, и в стены глазами невидящими таращились. А Петруха тоже не дышит, и тоже холодный уже.
— Так может быть, прикинулись? И сбежали? — не поняла я.
— А зачем до рассвета тогда сидеть в холодном доме? — пожал плечами Курочкин.
— Надо было бы сбежать — давно бы сбежали, и дом бы обчистили, а у Петрухи в углу икона висела в окладе хорошей работы, по его словам — от деда ему досталась. Могли бы схватить да сбежать. Инструменты у него тоже были всем на загляденье — он плотницкое-то дело хорошо знал, тоже могли бы прихватить да на торгу денег за них выручить.
— И что же решили?
— Что допился, бедняга, и кара такая вот его настигла, — развёл руками Курочкин.
— Батюшка так сказал, а Кондрат Никанорыч кивал, подтверждая — он, говорили, не раз Петруху уму-разуму учил, чтобы тот уже пить бросил, семью завёл да жил, как люди.
— И вы не побоялись в том доме поселиться? — нужно ж знать.
— А дом-то чем виноват, что его хозяин был непутёвый такой? — вздохнул Курочкин.
Ну да, очевидно, ничем. Ладно, дело в целом понятное.
— Варфоломей Аверьяныч, я готова взглянуть на вашего Петруху и побеседовать с ним, а то и упокоить.
