Это где-то рядом топят? Или… это пожар?
Дым шёл из коридора, одного из трёх имевшихся у нас. Где-то там, на поверхности, пожар? Или нас пытаются выкурить с этой площадки?
Ариадна снова принялась рыдать, что мы здесь умрём и нас никто никогда не найдёт, что нужно бежать и спасаться, и даже уже не очень-то важно, куда именно бежать и спасаться. А вдруг до выхода совсем недалеко?"
"Она убедила меня, точнее — мне самой очень хотелось убежать, да подальше. Взяла меня за руку и потащила в один из двух незадымлённых ходов, более сухой и чистый, чем оставшийся.
Но увы, в конце концов он оказался перегорожен осыпью и деревянными балками.
Мы вернулись, на площадке было совершенно нечем дышать, и тут я вспомнила о защитном куполе. Нужно пробовать, да? Я не могу выбраться наружу, но я могу что-то сделать здесь?
Не на самой площадке, которая вся в дыму, но за ближайшим углом.
— Идите сюда, я попытаюсь защитить нас обеих.
— Это невозможно.
— Отчего же? Возможно. А потом нас найдут.
Нас найдут, нас найдут, нас найдут.
Я повторяла эти слова про себя до тех пор, пока могла держать защитный барьер. А потом силы кончились.
Сознание уплывало. Разум подсказывал — не дышать этой дрянью, но — это оказалось сложно, невероятно сложно.
А потом я увидела перед собой знакомое лицо. И даже не удивилась.
— Папа, ты нас всё же нашёл, — сказала я.
И отключилась.
* * *…Я очнулась в постели, в своей постели в доме Лукерьи. Тепло, светло, тихо.
Пошевелилась… и тут же мои пальцы, лежащие поверх одеяла, осторожно сжали.
— Лёля, наконец-то!
Открываю глаза — Миша. Чудесно.
— Ты… давно вернулся?
— Да как только Иван Алексеевич рассказал, что у вас тут творится, сразу же! Ещё вчера вечером. Правда, он сначала позвал, но мы с отцом беседовали с одним немного зарвавшимся местным большим человеком, не смогли отозваться. А связались уже, когда у вас тут всё благополучно разрешилось.
— Так, а когда я провалилась в подземелье?
— Да вчера и провалилась. Я когда узнал, хотел придушить эту паскудницу Наталью, но оказалось, уже нет нужды.
— Что с ней? — была жива и весьма бодра, насколько мне помнится.
— Так Иван Алексеевич, пока тебя искал, с ней душевно поговорил. Она теперь дара речи лишилась, только мычит, ни одного слова по-человечески ни сказать, ни написать не может. И Иван Павлович велел её старшему сыну забрать мать к себе и заботиться. А Болотников выслушал всех и сказал, что не видит в происшедшем с уважаемой Натальей Павловной никакого преступления.
