И хорошо, что на мне маска, и что она скрывает хотя бы половину лица. Потому что… мало ли, что там, на лице, не следует этого никому показывать."
"Наша пара ловко обруливала множественные препятствия, а это были и более медлительные пары, и кто-то, изволивший просто встать на дороге — глупец какой-то, наверное, и один раз даже официант с подносом вылез прямо на нашем пути, в страхе шарахнулся, чуть все закуски не рассыпал под ноги танцующим. Но — никаких вам дорожных происшествий. Только мы… и музыка, а играли сегодня очень хорошо и душевно.
Летим, летим, летим… у меня даже голова больше не кружится. Или кружится, но кажется, вовсе не от вальса, а от чего-то, совсем другого. Невыразимого.
Музыканты сыграли завершение, мы остановились и поклонились друг другу. И он отвёл меня к Болотникову.
— Пойду слухи пособираю, — сказал, и мгновенно затерялся в толпе.
— Какие это он слухи пошёл собирать? — ворчал Болотников.
А я разом погрустнела, потому что понимала, какого толка слухи он может собрать, например, обо мне.
Но вдруг обо мне только кухарки болтают, а до прочих не дошло ещё?
— Добрый вечер, — поклонился появившийся рядом Пантелеев.
— И тебе, Семён Игнатьевич, — кивает Болотников.
Пантелеев спрашивает о ком-то из гостей, Болотнков поясняет… я же смотрю во все глаза.
Он сегодня тоже принарядился — и неожиданно для меня выглядел не злобным замотанным главой сыскной службы, а лихим гвардейским ротмистром, который был за правду, и за честь, и за что там ещё можно быть в далёкой столице.
Парадная форма сама по себе как костюм, глаза сверкают, усы топорщатся. Звучит вступление к следующему вальсу, он рассеянно оглядывает зал, и внезапно всё равно что в первый раз замечает меня.
— Ольга Дмитриевна, могу ли я пригласить вас?
— Можете, — я благосклонно киваю и кланяюсь.
Он тоже лихо кланяется, миг — и я снова улетаю. Но… есть нюансы.
Пантелеев — это сила и мощь, а Соколовский — тоже сила, и тоже мощь, да ещё какая, но — вовсе не на виду.
И ты открываешь в нём глубины одну за одной, одну за одной… Тьфу ты, не дело это — танцевать с одним мужчиной, а думать вовсе о другом.
Впрочем, кажется, Пантелеев не в обиде. Он неплохо ведёт меня сквозь толпу, и успевает поглядывать по сторонам. А когда мелодия завершается, возвращает меня к Болотникову и тут же исчезает со словами о том, что, мол, нужно кое-что проверить.
Вот и пускай проверяет, всё правильно.
