Ваш эксперимент усилил версию убийства, но не совсем, поскольку факт этот с крючком, падающим при толчке двери в петлю, опять из разряда косвенных: преступники могли убить и закрыть дверь изнутри именно таким способом, а могли этого и не делать…
— Это я понимаю… — кивнул московский судебный следователь и тут же спросил: — А что с Попенченко?
— Полиция ищет, — ответил Песков. — Найдет, не беспокойтесь… Вряд ли он успел уехать из города…
Послышался стук в дверь. Поскольку тетушки не было дома, роль хозяина принял на себя Воловцов и громко крикнул:
— Открыто!
В сенях послышались шаги, затем дверь открылась, и на порог ступил господин в дорожном костюме и при кожаном дорожном саквояже…
— Вы — Кокошин? — догадался Иван Федорович.
— Да, я Кокошин, — ответил господин в дорожном костюме.
Дверь в покои Марьи Степановны Кокошиной была заперта изнутри. Воловцов с Песковым переглянулись, затем Иван Федорович резко нажал на дверь плечом, гвоздь, забитый несколько часов назад, выскочил снова, петля свесилась вниз, крюк от нее освободился, и дверь открылась.
— Да-а, — протянул Песков, уважительно глянув на Воловцова. — Мы приходим, дверь заперта изнутри, и в комнате никого нет. Эффектно.
— Благодарю вас, — произнес Воловцов и осекся, поскольку невольно взглянул на Кокошина, бледного, как свежевыстиранное полотно. — Вам плохо? — спросил он, обеспокоенный видом Владимира Игнатьевича.
— Да, мне нехорошо, — ответил Кокошин, расстегивая ворот сорочки.
— Может, присядете? — предложил Песков.
Кокошин кивнул и сел в кресло возле стола, уставившись на обгорелые доски пола.
— Был пожар? — с трудом разлепил он губы.
— Был… — Песков не знал, что ответить, только добавил: — Небольшой.
— Вы расскажете, как все произошло? — спросил Кокошин после паузы.
— А вы готовы выслушать? — посмотрел ему прямо в глаза Иван Федорович.
— Да, — нетвердо ответил сын Марьи Степановны.
— Нет, вы не готовы, — покачал головой Воловцов. — Может, позже?
— Нет, сейчас, — уже твердо произнес Кокошин.
— Хорошо, — согласился Иван Федорович. — Видите пространство возле стола между сгоревшими половыми досками?
— Да, — не сразу ответил Владимир Игнатьевич.
— На этом месте лежала ваша матушка, — как можно мягче сказал Иван Федорович.
— Она… сгорела? — Кокошин уронил голову и заплакал.
— Ее сожгли, — жестко, даже с ненавистью, произнес Воловцов. Конечно, жесткость эта и ненависть предназначалась вовсе не для сына несчастной старушки, а тем, кто это сделал.
