И вместо того, чтобы честно сказать: «Я посеяла паспорт, а его вернули», я начала врать. Теперь все ясно! Его Оксанка сперла, зачем-то он ей понадобился, а на следующий день она украденное назад вернула. Наверное, она с Колькой удрать решила, но он передумал.
Глава тридцатая
– С Колькой удрать решила? – повторил я.
– Ага, – ухмыльнулась девочка. – Оксанка некрасивая, толстая, с ней никто не дружил. Но мы с ней на одной парте сидели, поэтому я кое-что знаю. Маросеевой постоянно в Телеграм писал Бахоров. Изображал любовь-морковь.
Но об этом никто не знал, Кольке было девятнадцать. Знаете, как это называется?
– Растление малолетних, – вздохнул я.
– Оксанка телефон на парту положит, звук уберет, а экран мигает, текст появляется. Я его вижу, – развеселилась собеседница, – не всю переписку, конечно, но и того, что заметила, хватило. Оксанка из-за любви есть перестала, Колька ее обозвал один раз жирной кабанихой. Маросеева так расстроилась, плакала, потом жрать вообще бросила. Ей нянька давала коробку с едой, там всякое вкусное было.
Бутербродики с сыром, фрукты, печенье. Оксанка крышку поднимет, посмотрит и мне протягивает:
– Ешь!
В первый раз я удивилась:
– С какой радости ты меня угощаешь?
Она объяснила:
– Хочу стать худой, как ты.
Я от ее еды не отказывалась, но мы не подруги, я просто ее жалела. Когда Оксанку мертвой нашли, я сказала участковому: «Она договорилась с Николаем встретиться в одиннадцать вечера в лесу у оврага». Виктор Иванович велел фамилию назвать. Только я ее произнесла, полицейский такую морду скорчил и пообещал: «Если продолжишь врать, в колонии окажешься за клевету».
Тогда я сообразила, что не стоит ему правду говорить.
Я успел сделать глоток чая.
– Почему?
– Колька его родня, – пояснила девочка, – сын двоюродной сестры. Николай Федоскин.
– Отчество его не помнишь? – присоединился к беседе Боря.
– Отец его, Сергей Данилович, работает в… ну, я забыла, как место называется, – призналась Настя. – Раньше он всем квитанции всякие выписывал, справки выдавал, а сейчас пособия оформляет.
Типа он депутат, но не депутат.
– Николай Сергеевич Федоскин, – пробормотал Борис, когда мы завершили беседу с Настей. – На момент смерти Оксаны ему, если верить нашей информаторше, было девятнадцать лет. Сейчас поищу. Иван Павлович, еще чаю?
– С удовольствием, – согласился я, – что-то я никак не согреюсь.
Боря встал, взял небольшую кастрюлю с ручкой.
– Почему вы не кипятите воду в новом чайнике? – удивился я.
