Я быстро перевожу глаза на стол Смолина, за которым прекрасно работалось всю прошлую неделю, и чувствую, как слезы пекут глаза. На ранее свободной стороне стола стоит фикус.
Фикус, блин.
Которого раньше в кабинете не было, я бы точно запомнила! Рядом ноутбук босса. Получается, Смолин припер с утра растение, чтобы занять мое место?
Они все объединились против меня.
— Прошу, Элина Станиславовна, не стесняйтесь, — воркует Рыбаков.
Поспешнее, чем планировала, захожу в каморку и закрываю дверь. Отдать мне должное — без хлопка.
Обессиленно опускаюсь на стул и закрываю лицо руками, потом тру виски.
Стены и потолок действительно давят, мне становится нестерпимо душно. Я кручу головой и обнаруживаю под потолком небольшое оконце. Вскакиваю, гадая, смогу ли его открыть. Нужно встать, наверное, на стол, чтобы дотянуться, и то не факт.
Я хочу немедленно выйти из кладовки и глотнуть кислорода, но отчего-то кажется, что Рыбаков ждет именно этого и будет радоваться, чего допустить никак нельзя.
Он, видно, в бешенстве, что Саша исправил сметы, они со Смолиным пытались протолкнуть своих поставщиков.
Я достаю ноутбук из сумки, включаю. На почте письмо. Ага, Смолин еще рано утром посмотрел сметы и заполнил последнюю таблицу с моей зарплатой. Я моргаю несколько раз, потому что кажется, что зрение подводит.
Смолин определил мне точно такую же сумму, как, полагаю, и остальным химикам, вот только без нуля на конце.
В десять раз меньше.
Работая над грантом, я даже кофе для команды не оправдаю, не то что свое питание.
И дело не в деньгах (иногда ради цели можно затянуть пояса), а в унижении.
Испепеляющем, надменно-демонстративном.
Оглядываю каморку и сжимаю губы — сильно, чтобы не дрожали.
«Ты здесь не нужна», — словно говорит мне команда во главе с боссом. Хором и значительно громче, чем неделю назад.
С каждой секундой становится все более душно. С жутким скрипом я толкаю стол к окну, забираюсь наверх и тянусь к форточке. Достаю с трудом, приподнимаюсь на цыпочки.
Именно в этот момент дверь открывается.
Я замираю на миг и, лишь поднакопив врожденного достоинства, оглядываюсь.
Смолин. Стоит и смотрит на меня. А я на него.
Унижение невыносимое, оно жжет каждую клетку.
Платон зловеще хмурится, потом оборачивается и говорит Рыбакову:
— Павел Александрович, почему мой эколог в кладовке?
Глава 12
Сцена, которая разворачивается дальше, достойна если не героической песни, то стройного четверостишия.
