На службе его положение стало весьма прочным — он охотно брал сверхурочную работу, не вступал в споры с выдвиженцами и аккуратно посещал открытые собрания. Многие считали его человеком недалеким, но вполне благопристойным, заслуживающим доверия.
— Жируешь, — хмыкнул Геннадий, осматривая хозяйство двоюродного брата.
— Есть хочется, — насупился Савелий."
"Годы прошли, растаял потихоньку задор молодости, и стала все чаще одолевать грустная печаль по прошлому, когда он жил безбедно и не думал со страхом о завтрашнем дне.
И разве о такой супруге мечтал он? Купчиха-кулачиха, нечто среднее между Кабанихой и Салтычихой, да еще из себя как комод-бегемот. И угораздил же Господь!
Куда девались ее девичья стройность и завлекательные формы, заросшие плотным жирком? Детей Бог не дал, так и коптят небо, туго набивая утробу и выпивая для аппетиту по лафитничку полынной водки перед ужином. Мерзость! А жена еще, оказывается, умеет храпеть и браниться.
На службе только молчи и молчи, даже когда видишь, какие глупости делают в цехах.
Но эта позиция нравилась Сомпольскому — сам вроде бы не навредил ничем, а действовал по пословице: слово — серебро, молчание — золото. Зато потом можно вдоволь позлорадствовать в душе над неумехами. Правда, огорчает, что учатся они слишком быстро и делают заметные успехи, но да уж…
Оглядывая кузена — похудевшего, загорелого под нездешним солнцем, ставшего поджарым, как гончий пес, — Савелии Борисович процедил:
— Откуда ты свалился? И как меня здесь нашел?
В отличие от прошлой встречи, особой радости он не испытывал — черт этого Генку знает, а большевики шутить не любят.
Но злобы на них успело скопиться столько — хоть горстями через край плескай, и будет шипеть она и пениться, заливая все вокруг смертельным ядом. Это они, новые хозяева, во всем виноваты — что жена дура и заросла жиром, что пришлось навсегда расстаться с привычно-милым образом жизни, что переехал в этот проклятый домик на окраине, и вообще. Иногда хотелось задушить кого-нибудь из них, просто взять и задушить, не думая о последствиях.
В те дни, когда такие желания одолевали особенно сильно и становилось просто страшно за себя, Савелий Борисович старался поскорее вернуться домой. Прокрадывался к заветному шкапчику с графином полынной водки и прилипал губами к его горлышку, не чувствуя жгучей крепости настоянного на степной траве спиртного.
Через несколько минут наступало отупение, хмель брал свое, и недокуренная папироса выпадала из ослабевших пальцев.
