Мечтая занять место Мерецкова, он хотел успешно развить наступление на Любань, чтобы одним ударом освободить Мясной Бор и Красную Горку.
Однако, погубив 2‑ю ударную армию, но не добившись успеха, Власов сдался немцам, предал, сбежал к ним и слезливо рассказывал фашистскому генералу Линдеману о своем отце, церковном старосте села Ломакино на Волге — кулаке и эсере…
Да, напоминание о Власове — страшный удар, но, упрямо наклонив голову, Ермаков четко повторил:
— Нельзя обвинить командующего фронтом в измене, не проведя доскональной проверки.
Сталин повернул голову и бросил на него через плечо острый испытующий взгляд.
— Сколько вы еще намерены проверять? — буркнул он, окутываясь облаком дыма. — Или чекисты полагают, что немцы подождут результатов проверки и перестанут атаковать?
— Коба, — обратился к нему по старой партийной кличке молчавший до того Клим Ворошилов. — Может, действительно, стоит все проверить еще раз?
— Маршал прав, — почувствовав перемену в настроении Сталина, тут же, словно флюгер, сориентировался Лазарь Каганович.
— Сколько вам надо времени?
— Как минимум тридцать суток, — глядя в спину отвернувшегося к окну вождя, ответил генерал. Неужели он выиграет эту битву нервов?
Сталин отошел от окна, вновь начал мерить шагами ковровую дорожку. Все напряженно молчали, ожидая его решения.
Ворошилов опять уставился в стол; Берия язвительно улыбался, хищно сузив глаза. Он достал из кармана белоснежный платок и начал неторопливо протирать стекла пенсне.
— Это хорошо, что генерал Ермаков не хочет обвинить командующего фронтом Рокоссовского в измене на основе только тех фактов, которыми сейчас располагает, — остановившись, со скрытой угрозой сказал Сталин.
— Но тридцать суток много, особенно во время такой войны. Пусть генерал Ермаков подумает, как ему ответить нам на вопрос об измене до истечения этого срока. Или, в крайнем случае, никак не позже него. Ответить точно и определенно. А потом мы решим вопрос в рабочем порядке.
Алексей Емельявович тайком перевел дух — у него есть целый месяц, и пока он не кончится, даже сам всесильный нарком, опасаясь гнева вождя, ничего не сделает ни с командующим, ни с ним, Ермаковым.
Ворошилов поднял свое розовое лицо и улыбнулся — гроза миновала, товарищ Сталин неожиданно принял решение, которого трудно было от него ожидать.
Каганович вертел пуговицу на пиджаке, как будто намеревался вырвать ее «с мясом», безжалостно разорвав ткань. Берия снова подравнял листки и сложил их в папку.
