— Уехали? — опускаясь на лавку, спросил Андрей, дрожащими пальцами сворачивая цигарку.
— Упредили, что если станем укрывать беглых, то пожгут, — неохотно сказала хозяйка, подтягивая под подбородком концы покрывавшего голову платка, — а нас постреляют. Обшарили дворы и укатились к большаку."
"— Это они про него болтали, — жадно затягиваясь махрой, кивнул на Семена гость. — Уходить тебе надо, парень, не то и правда тута всех побьют и тебя словят.
— Свяжите с лесом, — снова попросил Слобода.
— Нету у меня связи, — опустил голову Андрей.
— Рад бы, да не могу. Сам жду, пока из рейда возвернутся.
— Тогда мне остается одно — пробираться к фронту, — заключил пограничник.
Гость, прищурившись, поглядел на него, словно прикидывая — шутит или говорит серьезно этот худой человек в одежке с чужого плеча?
— До фронта-то, мил человек, с полтыщи верст, и переходить его не на самолете, а на брюхе, да по дороге можешь не раз им в лапы попасть.
— Дойду, — упрямо мотнул головой Семен.
— Ладно, — встал Андрей, натягивая свое пальто.
— Спасибо, хозяева, за приют да ласку. Соберите ему чего на дорожку пожевать. Придется помочь человеку. Есть у меня один знакомец надежный, доставит в лучшем виде ближе к Минску. С ним посты немецкие обойдешь, а дальше сам или он чего присоветует. Это все, чем могу посодействовать. А оставаться здесь и вправду больше нельзя — если они сюда раз приезжали, то повадятся. Собирайся, сейчас и отправимся.
* * *Окопчик себе Щеглов обустроил на славу — глубокий, со ступеньками для стрельбы, с нишей для боеприпасов и гранат, с норой для укрытия от обстрела и бомбежки, а дно выстлано досками от старых, разбитых снарядных ящиков.
Мечта, а не окопчик. Ходы сообщения соединяли его с другими окопами, в которых засели стрелки, а сам Щеглов — пулеметчик. Для стрельбы в темноте он набил в бруствер разных по высоте колышков и, когда надо стрелять, просто ставил ствол ручника на них и бил по заранее пристрелянным ориентирам — во всем нужна солдатская смекалка.
Воевал Щеглов уже второй год. Был ранен, лежал в госпитале и там слушал речь товарища Сталина на параде седьмого ноября сорок первого, а потом ковылял на костылях к репродуктору и, замирая от переполнявшего его восторга, упивался словами Левитана, читавшего сводки Совивформбюро о разгроме немцев под Москвой — дали гадам прикурить, будут помнить!
После госпиталя снова попал в часть, только уже не в свою, а в другую, и с ней прибыл на фронт.
