Как только она разлепила, наконец, глаза, то увидела мерзкую бородавчатую рожу над своим лицом.
- Раздевайся! – проорал ей в лицо урод с круглыми холодными голубыми глазами, - ненавижу возиться с женскими тряпками! Но, если ты стесняешься, я могу тебе помочь. Однако, когда я закончу, одеться тебе будет уже не во что.
Оглушенная Мина с трудом понимала слова этого человека. Ей показалось, что ее уши заполнились воском, и звуки извне проникают в ее слух с опозданием и искаженными. Она силилась понять, что он от нее хочет.
Но не могла. Она сцепила пальцы рук друг с другом на груди так крепко, что ногти поранили кожу, и показалась кровь. Она не боялась и не дрожала. Не могла. Ее ужас был сильнее страха и был слишком сильным, чтобы хоть как-то пошевелиться. И ее мысли были парализованы этим ужасом настолько, что она даже не могла молиться о спасении. Ее время просто остановилось."
"Уроду надоело ждать, пока она начнет исполнять его приказы и он, схватив ее за волосы, повалил на землю, вытащил нож и, подцепив ткань платья у пояса, резко рванул на себя.
Платье порвалось, но не до конца. Однако, урод не стал продолжать. Того, что он сделал, было уже достаточно, чтобы снять с впавшей в окаменение Мины шоссы, которые она забыла снять, будучи переодетой нарочным. Урод принялся их сдирать, тряся Мину как соломенную куклу. Все больше и больше обнажая вожделенный треугольник волос между стройных белых ног Мины. Затем он, одним движением подняв ее руки над головой, другим разрезал ткань платья у ворота вниз, обнажая ее остро торчащие полные груди.
Мина была настолько унижена, что ей хотелось как можно скорее умереть на месте.
- Я прошу вас оставить эту женщину и удалиться. – вдруг, раздалось над ними. Разбойнику показалось, что он ослышался. Потому что такого просто не могло быть. Зато, голос говорившего почему-то ясно и четко прозвучал в голове Мины. Спокойный мужской тенор, лишенный какой-либо эмоциональной окраски, но он показался ей таким жарким и нежным, и как ни странно каким-то знакомым, что она глубоко вздохнула, пытаясь охладить свое взорвавшееся солнцем от этих слов сердце.
И оно разбудило ее остановившееся время. Голос был ответом на ее немые молитвы, которые она силилась, но не могла произнести. Голос был чудом, который заставил ее вспомнить, что она все еще жива и все еще может попытаться выжить. Она тоже не верила в его реальность. Откуда тут взяться кому-либо, захотевшему ей помочь? Она видела всю эту гнусную компанию.
