В кострах всегда трещат, разламываясь, поленья. И еще ветки. Шишки. Сосны плачут желтой смолой. А Далматов обыскивает вещи Саломеи. Это справедливо – око за око.
– Внизу, – подсказывает Саломея. – Но тебе трогать нельзя. Он мой.
– Твой.
– А ты хочешь украсть.
– Да неужели…
– Ты появился только сейчас, хотя мог бы и раньше. Заказ пришел?
– Точно.
Он вытащил черную коробку, которая разломалась надвое.
– Я тебя не виню. Ты же иначе не способен. Украсть вот. Или обмануть.
Единственный глаз саламандры сверкал зло, гневно.
Он заставлял других ящериц, запертых в хрупкие коконы ламп, дергаться и рваться на свободу.
– Ясное дело, – Илья вытряхнул собственные вещи на пол, и кофр тоже.
В ящике обнаружилось двойное дно и футляр из черной кожи со знакомым рисунком рун. Брегет Далматов положил ящерицей вниз и прижал пальцем, точно желал раздавить ее, такую опасную и такую беспомощную. Потом что-то нажал, повернул, и футляр закрылся.
– Ты вообще о чем думала, когда вот это волокла? – Он потряс коробкой перед носом Саломеи.
– Специалистка хренова.
– Сердишься?
Остывало медленно. Огонь никогда не отступает быстро. Даже когда пожар тушат, угли хранят тепло. Ее память – жирные куски угля.
Больно-то как.
– Нет. И да.
Он сел рядом и разлил остывший кофе по чашкам. Сахара пять ложек. Размешивал тщательно, сосредоточенно. А в остальном все в норме: жених и невеста, тили-тили-тесто. Проснулись и завтракают.
Проблема – одноглазая злая ящерка – надежно заперта в клетке. Только предыдущая клетка тоже казалась надежной.
Далматов подумал о том же и поднял коробку. Он осматривал ее дотошно, и лупу из кармана извлек, современную, складную и потому неинтересную.
– Сломалась, – вынес вердикт Илья. – Ты пей давай. С ними ведь никогда не угадаешь, откуда ударят. Неделю назад я очнулся на крыше. Не люблю высоту. Боюсь. А тут – стою на краю, любуюсь панорамой… к счастью, телефон зазвонил. Повезло.
Саломея кивнула: повезло.
И ей тоже повезло не сгореть. Но теперь она боится огня. Самую малость. Но говорить об этом Далматову не станет.
И вообще не станет говорить.
Холодный сладкий кофе – гадость редкостная. Не кофе – сироп с кофейным ароматом.
Надо. Глюкоза – полезна.
– Во всем этом деле совершенно никакого смысла, – Далматов поднял волосяной ком и понюхал. Скривился. – Но так не бывает.
Света вокруг все-таки слишком много. И такой резкий.
Зачем так много света? И светильников?
– А значит, я просто чего-то не вижу…
Потолок натяжной, гладкий и скользкий с виду.
