Алтарь был исполнен во покаяние и получился красивым.
Матушка натирала его воском, добавляя блеска, а заодно сберегая от грядущих морозов: отопления в церкви не было, а старенькую печку, наполнявшую храм едким теплым дымом, еще не выволокли с чердака.
– И вот разве так оно должно быть в храме Твоем? – спросила матушка у седогривого Бога, намалеванного под потолком. Рисовали его студенты местного художественного училища в рамках дипломного проекта, и оттого вышел Господь похожим сразу и на батюшку, и на старенького Савву, нищего, давным-давно прикормившегося при храме.
За прошедшие годы потолок закоптился, и выражение лица Господа обрело некий неявный лоск, а глаза и вовсе глядели лукаво, словно и вправду, даже рисованный, знал он больше смертной.
Матушка покачала головой и перешла к лавкам, которые протирала быстро и скорее для порядку, чем по надобности. Она добралась до середины левого ряда, когда дверь скрипнула, и по полу потянуло сквозняком.
– Заперто! – рявкнула матушка, не прекращая работы.
Но разве ж ее слушали хоть когда? Люди полагали ее такой же собственностью, как и неудачливого ее муженька, не стесняясь идти с заботами, проблемами, да и просто с разговорами, не желая понимать, что есть у матушки своя жизнь, на которую из-за этих разговоров времени не остается.
– Извините, но я ненадолго… я просто постою.
Женщина. Не из местных. В возрасте и печали – по глазам видать. Но не из тех, что печаль выплеснут. Напротив, эта спрячет в самую глубину души, да сверху закидает всякой мелочью, притворится, будто бы все у нее ладно.
Не хуже, чем у других.
И подошла не лишь бы куда, а к Услышательнице, копии хоть не самой лучшей, но и не самой худшей. Встала перед иконой, руки сложила и глядит прямо Деве Марии в глаза. Губы не шевелятся, да все одно чудится – говорит.
– Свечку принести? – Матушка отложила тряпку и распрямилась. Была она женщиной резкой, но все ж не злой.
– Если можно. Пожалуйста. Я заплачу.
И вправду купюру сунула, тысячную. Вытащила из кошелька и отдала. Матушка хотела было сказать, что свечка столько не стоит, но передумала.
Чай, дамочка не последнее отдает. Вон в какой шубейке. И сапоги модные, на каблучках. А в ушах и вовсе камни посверкивают.
Но счастья-то, счастья Господь не дал.
И пользуясь возвращением тишины – незнакомка и вправду почти не мешала, матушка вернулась к лавкам, иконам и обязанностям, многие из которых были взяты добровольно и теперь тяготили. Избавиться же от них мешала совесть.
И беспокойство за деток.
