Все деньги не снимай, но процентов на жизнь хватит. На дом и на все…
– Дорого платишь? Понравилась, да?
Она злится. И отталкивает тебя. Пытается ускользнуть, но ты научился предугадывать ее движения. Хватаешь, крепко, но осторожно, опасаясь причинить боль.
– Я скоро умру, – ты произносишь это тихо. – А если и выживу, то… от меня лучше держаться подальше.
– Бросить?
Нахмуренные брови. Поджатые губы. Острый подбородок и ямочки на щеках. А веснушки поблекли, и рыжие пряди тусклы, печальны.
– Ты что, думаешь, что если Кэтти – шлюха, то совести у нее совсем нету? Или что она только трахаться умеет?
– Не говори так про себя.
– Да ну? А как говорить? Ты мне подачку в зубы и подальше, а сам, значит… сам… – Она расплакалась и, вцепившись в шею, давясь слезами, заговорила: – Ты же дикий. Совсем. Я думала, что злой… а ты раненый… и никто не видит… прячешься ото всех. А я не хочу, чтоб от меня тоже. Кэтти не такая. Она не… не тварь… из чистеньких… ты про нее говорил во сне.
– Что говорил?
– Все! Мэри… лилия… цветочек, значит.
А она тебе от ворот поворот. На хрена ей ты? Замужняя, а шлюха… Я хоть честная! Не… не пряталась. Какая есть, такая есть. И я тебя не брошу! Ненужная стала, так… так вернусь. Туда, где место… таким, как я, место… а ты живи себе! Тут… там… плевать…
Ее слезы на вкус как морская вода. И влажные щеки мягки. А у тебя нет слов рассказать правду, потому что Кэтти не поверит. И никто не поверит.
Тебя ведь считают безумцем, Абберлин. И наклоняясь к самому ее уху – розовая раковина с каплей-серьгой, – ты шепчешь:"
"– Если ты вернешься, мне придется тебя убить.
Ты еще долго успокаиваешь ее, уговариваешь, то рассказывая про дом и рассвет над морем, когда солнце выныривает из волн, то нашептывая ирландскую колыбельную.
И Кэтти засыпает. Она держит во сне твою руку, словно боится, что ты сбежишь именно сейчас.
Подло, Абберлин.
И справедливо в отношении тебя.
В конце концов, ничего не решено. И ошибка возможна. Ты проверишь, потому как не привык отступать.
Но пока есть несколько минут тишины. Бездействия.
И рыжее солнце в твоих руках.
Продать камни оказалось сложнее, чем я думал. Те, к кому я обращался, живо интересовались историей, восхищались размером, чистотой, но истинную цену давать не желали, утверждая, что она возможна лишь после огранки.
– Берите сколько получится, – сказал Абберлин во время нашей очередной встречи.
Он был хмур, я бы сказал – обеспокоен.
