Однако он не имел обыкновения врать себе: причина не в инстинктах. Причина в том, что Илье захотелось увидеть Саломею.
– Пока не знаю.
У Саломеи Кейн есть собственная книга на полке далматовской памяти. И обложка ее выделяется среди прочих цветом – свежий янтарь. Яркий. Неприлично яркий, как говорила мама, добавляя, что в иных обстоятельствах у этой девочки возникли бы проблемы с замужеством.
Оказалась права: Саломея Кейн замуж не вышла.
– Серьги, да? – Она вытащила из сумки старинную лупу с отшлифованным вручную стеклом и вытертой деревянной ручкой.
– У нее очень необычные серьги…
Илья выложил последний из снимков, сделанный по его просьбе.
– Ты меня проверял? – В ее голосе прозвучала обида. – Ты знал и проверял?
– Серьги ей подарил муж. За месяц до смерти.
– И это кажется тебе подозрительным?
– Это первый серьезный подарок за два года брака. И сделан без повода. Сюрприз.
– Тебе ее отец сказал? – Саломея дохнула на стекло и принялась тереть его салфеткой. – Полагаю, он недолюбливает шурина.
Саломея Кейн изменилась, что было логично, но Илья никак не мог определить, насколько глубоки эти изменения. Осталось ли хоть что-то от той надоедливой девчонки, которая ходила за ним по пятам и рассказывала о каких-то совершенно бессмысленных, надуманных проблемах. Саломея брала его вещи, не спрашивая разрешения, как будто само собой подразумевалось, что разрешение это будет получено. А когда однажды Илья сделал замечание, она удивилась:
– Тебе что, жалко?
Даже когда Саломея уходила, она продолжала быть в доме.
Ее рыжие волосы оставались на коврах, диванах, словно она метила ими чужую территорию.
А потом было то Рождество и сидение на подоконнике. Зимний сад и бумажные колокольчики для елки. Мишура и взлом бара…
Кролики.
И дурная шутка, которая обернулась ссорой. Слова, к несчастью подслушанные отцом. Он ведь поверил, что Илья отравит… ну да был повод.
Далматов захлопнул эту книгу, злясь, что так не вовремя коснулся ее.
– Где он их взял? – Саломея почесала ручкой лупы переносицу.
– Купил. По случаю. Известная история о старушке, переведенной через дорогу, когда она оказывается внучкой княгини и передает семейную реликвию в достойные руки. Ну или как-то так. Но серьги подлинные. Конец девятнадцатого. Серебро. Бирюза и алмазы.
У нее осталась привычка трогать волосы, заправляя короткие пряди за уши. А пряди выскальзывали и гладили щеки. И веснушки сохранились. Они не бурые, но золотистые.
