Вместе воевать ходили да и после войны держались друг друга, гордились этой своей особенной дружбой.
Только Славка не дурочка. Она знает, что говорить.
– Звал, – отвечала дерзко, зло. – Как завалить не вышло, так и решил позвать. А вышло бы, то, глядишь, и без свадьбы обошлись. Договорились бы по-свойски. А что… может, еще и договоритесь. Только я за него не пойду! В петлю полезу! Утоплюсь…
Пощечина пришлась по губам, и те лопнули перезревшими вишнями.
– Не лопочи дурное.
– Дитя не трогай! – Мать, прежде всегда тихая, покорная мужниной воле, встала между Славкой и отцом.
– Доигрался со своим…
– И ты не трепись под руку. Значит, он снасильничать хотел. Так?
Славка кивнула. Кровь она не спешила вытереть – пусть идет, мажет глаза несправедливостью удара.
– А ты вырвалась и убежала. Куда побежала?
– На поле. На станцию. И… и милиция там. И люди. А он за мной. Догнал почти. Кричал, что вы сговорились. Продал меня, папочка?
Смутился все же. Опустил глаза долу, но тут же потребовал:
– Дальше.
– Да что дальше? Догнал почти. А тут дорога. И поезд. Ну я перед ним. Еле-еле успела. А Лешка не успел.
– То есть ты перед поездом, а он остался? Так?
– Н-ну да…
– И дальше ты прямком на станцию?
– Да отстань ты от нее! Наслушался… дружку закадычному веришь больше, чем дочери родной. – Мать скрутила фигу и сунула отцу под нос: – Вот что ты для него. И всегда был. Чего сомневаешься? Что насильничать думал ваш Лешенька распрекрасный? На платье глянь поди! На нее глянь! Соплей перешибить можно, а вы…
Славка попятилась.
Она боялась выдать себя – именно сейчас. Удивлением ли. Радостью. Чем-нибудь, что подтвердит ее такое преждевременное знание.
– Зашибся Лешка, – медленно произнес отец. – Насмерть.
– С-совсем?
Получилось заикаться. И ладонь сама взлетела к разбитым губам, прикрывая растерянную улыбку.
– Совсем. Думают, что ты спихнула.
И тогда Славка разрыдалась – от точности этой догадки, от страха за себя и свою новорожденную любовь, которой не сбыться из-за этого несчастного случая.
Мать, неловко приобняв, гладила Славку по плечам, влажным волосам, приговаривая:
– Не верю… не верю…
Лешкина смерть официально была признана несчастным случаем, что, однако, не вернуло в Озерцы прежнего покоя. На похоронах, куда Славка пошла, хоть собственная ее мать и отговаривала, было тяжко. Глаза Славки, бывшие сухими, вдруг набухли слезами, и сколько бы она ни сдерживала, слезы все равно покатились по щекам.
