Рыба с розами из лимонов и узорами из петрушки. Пестрые закуски. И проклятые драгоценности.
А вдобавок – фонарик.
– Направь свет под прямым углом, – велел Илья. И Саломея подчинилась. Бледно-желтые алмазы вспыхнули алым. Они словно кровью налились, но ненадолго – секунда, и краснота пропала.
– «Хоуп» меняет окрас в ультрафиолете. «Черный Орлов». «Гора света», – Далматов все-таки прикоснулся к брегету. Саломею передернуло от отвращения, внезапной ненависти.
Этот человек не имеет права!
– Ты же знаешь, что это – не рубин, – пальцы застыли в миллиметре от глаза саламандры.
– Что?
– Это не рубин, – повторил Илья. – Это алмаз.
В ультрафиолете камень стал не белым – бледно-голубым, но длилось это недолго. Слезы смерти, красивая сказка, немного страшная, но это нормально для сказки.
– Как они погибли? Твои родители. Извини, если это… не в тему, но… я хочу понять.
За стеклами очков выражения глаз не поймать.
– Разбились. Обычный перелет. И с самолетом было все в порядке. Он следил за своими вещами, – Илья скрестил пальцы и, словно спохватившись, распрямил.
Его ладони вновь были параллельны друг другу и вызывающе асимметричны. – Ты ешь, Лисенок. И не страдай о том, чего не изменить.
Все верно, конечно. Только неправильно.
– Время собирать камни? – спросила Саломея.
Илья кивнул, и на столе, между тарелками и свечами, принесенными заботливым метрдотелем, появилась папка. Черная кожаная папка с серебряной застежкой.
Папа в таких носил «дела насущные».
– Знакомься, Герман Васильевич Гречков.
Именно Гречков, с «в» на конце. С Гречко не путать…
Глава 2
О Вере и суевериях
Шестьдесят три года, но выглядит старше. Высок. Массивен, но не грузен. Красноватый оттенок лица. Ослабленный узел галстука. Одышка? И давление скачет.
– Мне вас рекомендовали. – Он начинает разговор первым и чуть наклоняется, норовя заглянуть в глаза.
Илья выдерживает взгляд. И сам разглядывает гостя, которым, в свою очередь, рекомендовали заняться. Массивная челюсть. Массивный нос. Массивное надбровье.
Шея короткая, со складочкой кожи над воротником."
"– Я в эту муть не верю. Но Полинка волнуется.
– Женщины всегда волнуются, – отвечает Илья, пользуясь паузой в речи собеседника.
Руки широкие, лежат на подлокотниках кресла вроде бы свободно, спокойно, но в то же время спокойствие это нарочитое.
– Точно. Я ей говорю – муть все это. А она волнуется. Ну и чего теперь? Пусть проверяет… только и я проверю, по-своему. Чтоб уж раз и навсегда. Ясно?
– Нет.
