Ее лицо было искажено гримасой боли, правой рукой она зажимала раненое левое плечо.
— Очень больно! — выдавила она сдавленным шепотом.
— Дай мне взглянуть."
"Женщина помотала головой.
— Нет, когда я зажимаю, мне легче.
Малоун принялся отдирать ее правую руку от раны. Глаза женщины расширились от боли и злости.
— Нет!
— Я должен осмотреть рану!
Он не произнес то, что вертелось на языке у обоих: почему она не осталась наверху?
Наконец Пэм сдалась и разжала испачканные кровью пальцы. Осмотрев плечо бывшей жены, Малоун убедился в том, о чем уже догадывался: рана пустяковая.
Пуля задела плечо по касательной. Если бы ранение было серьезным, это было бы ясно давно: люди, получившие такие раны, впадают в шок.
— Всего лишь царапина.
Правая рука Пэм вновь легла на раненое плечо.
— Благодарю за диагноз.
— У меня имеется некоторый опыт в таких делах.
Ее взгляд смягчился. Женщина поняла, что он имеет в виду.
— Нам нужно уходить, — проговорил Малоун.
Ее лицо снова скривилось от боли.
— Но я истекаю кровью!
— Соберись.
Выбора нет.
Он помог ей встать на ноги.
— Черт побери, Коттон!
— Я понимаю, больно, однако если бы ты осталась в квартире, как я просил…
Вдалеке послышался вой сирен.
— Мы должны убираться отсюда. Но сначала нужно кое-что сделать.
Пэм, похоже, удалось взять себя в руки, и он повел ее внутрь здания. Сирены звучали уже ближе.
— Зачем мы возвращаемся? — спросила Пэм, когда они добрались до площадки третьего этажа.
А дело было в том, что Малоун вспомнил слова, сказанные Хаддадом перед тем, как началась стрельба: «Ты многому меня научил.
Я помню все твои уроки и до последнего дня старался следовать им неотступно. В том числе и относительно того, как сберечь самое важное». Когда Малоун спрятал Хаддада, он научил его держать все самое важное в собранном виде и наготове — на тот случай, если придется спешно спасаться бегством. Теперь настало время проверить, усвоил ли Хаддад эту науку.
Они вошли в квартиру.
— Отправляйся на кухню и найди чистое полотенце, — сказал он, — а я пока займусь делами.
У них в запасе оставалось две или три минуты.
Малоун кинулся в спальню. Пол тесной, не больше его собственной спальни в Копенгагене, комнаты был завален давно не читанными книгами и бумагами, постель была не убрана, прикроватные тумбочки и шкафчики напоминали лотки на блошином рынке. Стены и здесь были увешаны картами Израиля — старинными и современными, но рассматривать их у Малоуна не было времени.
